Анализ внутривидового насилия как явления природы человека: норма или отклонение?

введение

Насилие зачастую считается естественной и неотъемлемой частью природы человека. Даже войны и те нередко обозначают как нормальное, а то и вовсе необходимое явление, приносящее определённые выгоды. Вместе с этим идёт оправдание насилия и войны как инструмента достижения тех или иных целей. Конечно, многие насильственные практики подвергнуты общественному осуждению и не являются приемлемыми для большинства людей, однако насилие не отбрасывается полностью. Даже наиболее либеральным и демократическим обществам современности присуще наличие насильственной иерархии доминирования, представленной в виде государства с монополией на применение принудительных силовых мер. И это не говоря уж о более авторитарных режимах. Возникновение таких насильственных иерархий в человеческом обществе тоже чаще всего демонстрируется как естественный процесс.

Прийти к таким выводам очень легко, проведя поверхностные наблюдения за поведением человека и человеческим обществом. Однако не стоит торопиться, поскольку то, что лежит на поверхности и является наиболее заметным для нашего глаза, вполне себе может и не отражать реальное положение дел. Поэтому и возникает необходимость в проведении тщательного анализа внутривидового насилия как явления природы человека. Давайте же разберёмся, насколько это явление в действительности естественно и присуще человеку.

теория конрада лоренца

Конрад Захариас Лоренц – выдающийся австрийский зоолог и зоопсихолог, один из основоположников этологии – науки о поведении животных, лауреат Нобелевской премии по физиологии или медицине. Проведя множество наблюдений за поведением животных, Лоренц пришёл к одному интересному выводу – видам с сильной врождённой вооружённостью, как правило, присущ и сильный врождённый механизм, ингибирующий (сдерживающий) внутривидовое насилие (для краткости в дальнейшем будем называть его механизмом Лоренца).

Наиболее развит он у тех видов, представители которых способны с лёгкостью убить другую особь приблизительно своего размера. Таким образом, вороны никогда не выклёвывают друг другу глаза с помощью своего острого клюва, даже во время стычек, хотя это, казалось бы, наиболее эффективный метод победить конкурента. Также волки не кусают своих сородичей за шею или брюхо: как только один волк подставит другому эти уязвимые места, у того сразу исчезнет всякое желание совершать нападение. Если бы в ходе эволюции у них не возник механизм Лоренца, то их уже давно бы не стало, представители данных видов попросту бы перебили друг друга в насильственных стычках.

В противовес этому можно привести пример голубей, зайцев и даже шимпанзе, которые не в состоянии убить себе подобного одним-единственным ударом или укусом. Однажды у Лоренца было две горлицы (птицы семейства голубиных), самка и самец, которых он решил скрестить. Хоть горлицы и конфликтовали, учёный не придал этому значения, ведь горлица не способна нанести своему сородичу серьёзных увечий. Но когда Лоренц оставил их на некоторое время наедине в одной клетке, то по возвращению он обнаружил, что самка жестоко расправилась с самцом выщипав ему перья и растерзав его до серьёзных кровоточащих ран. Без вмешательства она бы наверняка убила его (K. Lorenz, 1949, 1963).

Собственно, при слабой вооружённости вида не возникает эволюционного давления на выработку сильного варианта механизма Лоренца, поскольку в таком случае в естественных условиях насилие не представляет угрозы его выживанию. Также подобное давление не возникает, если представители вида имеют статистически значимую возможность избежать насилия с помощью бегства. Обычно бегство и свойственно видам со слабой вооружённостью. Это справедливо для тех же горлиц, также в качестве примера можно привести хомяков, которые разбегаются, совершив лишь несколько взаимных укусов. Но если поместить таких животных в закрытое пространство, откуда побеждённый не может спастись бегством, то с большой вероятностью победитель будет его медленно добивать до смерти (K. Lorenz, 1963; I. Eibl-Eibesfeldt, 1970).

Большое количество примеров подтверждает существование механизма Лоренца. Антилопы орикс никогда не пытаются заколоть своего сородича с помощью собственных рогов. Если же стычка и произойдёт, то она будет проведена по чётко определённому ритуалу. При этом они используют рога подобным образом для защиты от львов (F. R. Walther, 1958). Во внутривидовых стычках жирафы используют свои маленькие рога, тогда как при защите от хищников они используют более опасные копыта (D. Backhaus, 1961). При территориальной стычке ядовитые змеи преувеличивают себя, вытягиваясь, кто выше встанет, раскачиваются, толкают друг друга, но никогда не только не кусают, но даже не демонстрируют оружие (В. Дольник, 1993). Таких примеров очень много, и они справедливы для самых разнообразных видов: рыб, крабов, ящериц, рогатых и копытных млекопитающих, и многих других (I. Eibl-Eibesfeldt, 1970).

Среди всех этих примеров не нашлось только объяснения насильственному поведению львов. Считаю важным сделать предположение, что это связано с их образом жизни и средой обитания. В естественных условиях в одном прайде находится не более трёх взрослых самцов. Все молодые самцы по мере взросления уходят из прайда, чтобы примкнуть к новому или создать свой собственный. Также ареал обитания львов может быть достаточно широким для того, чтобы разные прайды не пересекались чрезмерно часто. Всё это снижает вероятность насилия, а значит и уменьшает эволюционное давление на усиление механизма Лоренца. Однако даже у львов в определённой мере всё же присутствует ингибитор насилия, просто он работает лишь по отношению к представителям своего прайда (R. Schenkel, 1966). Стоит упомянуть и животных-одиночек, например тех же хомяков или медведей, которые в естественных условиях вне брачного сезона пересекаются между собой достаточно редко, чтобы даже смертельные стычки хоть как-то угрожали выживанию вида в целом.

Наконец, на примере кошек было продемонстрировано то, что межвидовая и внутривидовая агрессии имеют различное нейрофизиологическое происхождение. Электрическая стимуляция участков бокового гипоталамуса мозга кошки вызывала реакцию, соответствующую убийству и поеданию жертвы. Стимуляция участков вентромедиального гипоталамуса вызывала реакцию, соответствующую внутривидовой агрессии (B. Kaada, 1967). Подобное различие указывает нам на возможность ингибирования конкретного вида агрессивного поведения, не ограничивая поведение особи как-либо вне внутривидовых стычек.

Мы выяснили, что многим видам животных присущ механизм ингибирования внутривидового насилия, концепция которого была описана этологом Конрадом Лоренцем. Его усилению у представителей конкретного вида способствует наличие сильной врождённой вооружённости, а ослаблению – слабая вооружённость и способность совершить побег от насилия. Лишь изредка сильно вооружённые виды обладают слабым вариантом этого механизма, однако это исключения из правила, которым вполне можно найти объяснение в зависимости от образа жизни или среды обитания.

Конрад Захариас Лоренц

Человек и сдерживание насильственности

Поскольку Homo Sapiens является слабо вооружённым от природы видом, на него оказывалось меньшее эволюционное давление на усиление механизма Лоренца. Но с ходом научно-технического прогресса он стремительно стал самым вооружённым видом на планете. В связи с этим Лоренц высказывал определённые опасения:

«Придёт день, когда два враждующих лагеря окажутся лицом к лицу, перед опасностью взаимного уничтожения. Может наступить день, когда всё человечество разобьётся на два таких лагеря. Как мы поведём себя в этом случае – подобно горлицам или подобно волкам? Судьба человечества будет зависеть от того, как люди ответят на этот вопрос. Мы должны быть бдительны!» (K. Lorenz, 1949).

Однако механизм Лоренца всё же присущ человеку, мало того, множественные свидетельства говорят нам о том, что большинство людей обладает достаточно сильным его вариантом. Лишь незначительное количество людей действительно способно инициировать насилие по отношению к другим людям.

На первый взгляд с таким утверждением трудно согласиться, поскольку вся история человечества пропитана насилием и войнами, каждый день в новостях можно прочесть об очередном убийстве, и даже вполне вероятно, что лично вы сталкивались с насилием и способными на совершение насильственных действий людьми. Но не стоит упускать одну очень важную деталь. Насилие чрезмерно привлекает внимание людей, а уж тем более хорошо запоминается теми, кто сталкивался с ним лично. Но в то же время, когда совершается один акт насилия со стороны одного человека, тысячи других людей просто живут своей жизнью и занимаются собственными делами. Легко заметить первое, но почти никто не обращает внимание на второе. Именно из этого заблуждения и исходит мнение, что насилие распространено и естественно для человека. Но давайте же развеем его, проанализировав соответствующие свидетельства.

Начнём из исследований этолога Иренеуса Эйбла-Эйбесфельдта, который продолжил развивать теорию Лоренца. Как он утверждает, человеку тоже присущ врождённый ингибитор внутривидового насилия. Проводя кросс-культурные сравнения, он обнаружил множество универсальных поведенческих паттернов. Такие жесты, как плач, поклон, надувание губ, дружеская улыбка и многие другие ингибируют агрессию и предрасполагают к оказанию поддержки. На врождённость этих паттернов указывает то, что их можно наблюдать даже у маленьких детей. Также Эйбл-Эйбесфельдт утверждает, что ингибитор насилия особенно сильно проявляется в отношении детей и со стороны взрослых, чем пользуются представители многих культур. Восточноафриканские Масаи при совершении контакта c чужаками толкают вперёд своих детей с распростёртыми руками. При приближении европейцев к австралийским аборигенам им навстречу выходят один или два мужчины с ребёнком впереди них. Они держат его руками за плечи, рассчитывая на то, что никто не станет нападать на ребёнка. Также в центральной Австралии был случай, когда женщина опрыскала незнакомцев молоком из своей груди. Как позже выяснилось, она хотела продемонстрировать то, что является матерью, и тем самым предотвратить потенциальное нападение (H. Basedow, 1906). Кроме того, в разных культурах наблюдается ритуализация сражений. Всё это по мнению Эйбла-Эйбесфельдта подтверждает наличие у человека врождённого ингибитора внутривидового насилия (I. Eibl-Eibesfeldt, 1975). Более явно доказать верность этого вывода нам помогут военные свидетельства, перечисленные в статье «Подтверждение концепции Эйбла-Эйбесфельдта об ингибиторе внутривидового насилия. Человеческая этология, военная психология и нейронауки» (Van der Dennen, 2008).

Исследования армейских психиатров показали, что самой главной причиной боевых поражений на Европейском театре Второй мировой войны был страх перед убийством других людей, а не, как многие бы подумали, страх быть убитым (или раненым), который оказался на втором месте. Также 75% солдат вовсе не открывали огонь в сторону противника (Marshall, 1947). Это подтверждают и множественные в течение всей истории человечества случаи уклонения от призыва на службу путём нанесения себе серьёзных травм с помощью около-суицидальных мер (B. Ehrenreich, 1997). Многие социологические исследования указывают на то, что среднестатистический солдат испытывает отвращение к убийству (Kelman, 1973; Van Doorn & Hendrix, 1985; Collins, 2008). Также очень интересен случай битвы при Геттисберге, произошедшей во время Гражданской войны в США. После битвы было обнаружено более 27 тысяч брошенных винтовок, 90% из которых были заряжены. Только вот для того, чтобы зарядить винтовку того типа, требовалось в 19 раз больше времени, нежели совершить выстрел, и если предположить, что большинство солдат стреляло, то среди брошенных винтовок лишь 5% должно было быть заряженными. Единственным логическим объяснением является то, что большинство солдат с обеих сторон заряжали винтовки, возможно даже изображали выстрел, если кто-то неподалёку его действительно совершал, но на самом деле никак не могли выстрелить сами. А многие из тех, кто всё же стреляли, вполне вероятно не целились во врага (G. Dyer, 1985).

Очень интересный тезис выдвинул американский публицист и бывший подполковник Дейв Гроссман: «Большинству людей присуще сильное сопротивление к убийству собратьев. Сопротивление так сильно, что во многих обстоятельствах солдаты на поле битвы умрут, прежде чем смогут преодолеть его». Он утверждает, что сильный ингибитор к убийству присущ 98% солдат (D. Grossman, 1995). Это сходится с предположением, что лишь приблизительно 2% населения составляют социопаты со слабым эмоциональным восприятием (Niehoff, 1999; Pierson, 1999; Protevi, 2008). Также это сходится с тем фактом, что после 60 дней продолжающихся сражений 98% выживших солдат получают психологические травмы, и только 2% «агрессивных психопатов» проблемы такого рода не касаются, поскольку они не испытывают никакого сопротивления к убийству (R. L. Swank & W. E. Marchand, 1946).

В целом по вопросу того, какой процент мужского населения способен совершить убийство без сожалений и раскаяния, разные исследователи дают оценку от 1% до 5% (D. Grossman, 1995; Van Doorn & Hendrix, 1985; M. Janowitz, 1964). Также есть оценка, исходя из которой около 5% мужчин во всей человеческой популяции получают садистское удовольствие от совершения актов насилия и причинения вреда любого рода (R. Baumeister, 1997).

К этим всем свидетельствам я бы хотел добавить результаты собственного исследования касательно количества насильников в Российской Федерации. Исходя из официальной статистики преступности и поправок на то, какова её часть в эту статистику не попадает ввиду необращения пострадавших в правоохранительные органы или отказа теми в возбуждении дела, было получено, что в среднем на 695 человек объявляется лишь один новый насильник в год. Под насильственным преступлением при этом подразумевается причинение достаточно серьёзного физического вреда (начиная с побоев, а также не исключая изнасилования и похищения). Конечно же куда большее количество людей способно на менее жестокое насилие, однако проблемы, к которым оно приводит, не являются настолько значительными, это уже вопрос второстепенной важности (Волюнтарист, 2021а).

Исходя из всех этих многочисленных свидетельств, можно сделать простой вывод: механизм Лоренца, ингибирующий внутривидовое насилие, действительно присущ большинству людей. Насильственность же является патологией, которая предположительно и возникла в результате более слабого эволюционного давления на усиление ингибитора насилия у человека. Так часто мы её наблюдаем лишь потому, что акты насилия на фоне всей человеческой деятельности чрезмерно привлекают к себе внимание. В действительности же насильников не так уж много, и насилие точно нельзя назвать естественной и неотъемлемой частью природы человека, в чём нас хотят убедить распространённые в обществе мифы.

Вопрос возникновения межгрупповых конфликтов и войн

Убедившись в том, что человеку присущ механизм Лоренца, а обратное скорее можно назвать отклонением, нежели нормой, необходимо дать объяснение тому, почему же это не предотвращает межгрупповые конфликты и войны. Особенно стоит сделать несколько замечаний касательно некоторых случаев, когда данный ингибитор всё же удаётся преодолеть и тем самым допустить совершение акта насилия.

Рассмотрим объяснение Эйбла-Эйбесфельдта про возникновение конфликтов и войн между разными группами людей. В качестве причины этого он приводит культурную эволюцию и явление псевдовидообразования. С помощью инструментов культуры представители других групп людей дегуманизируются, установление дружеских контактов с ними воспрещается, тем самым они перестают восприниматься как часть собственного вида. Происходит накладывание культурных паттернов на врождённые биологические (I. Eibl-Eibesfeldt, 1977).

Возможно, подобное культурное влияние и преодоление механизма Лоренца через псевдовидообразование имеет место в более примитивных и изолированных обществах. Также можно предположить, что есть люди со слабым вариантом ингибитора насилия, которые просто ввиду хорошего воспитания, обстоятельств окружающей среды или рациональных причин не совершали насильственных действий и не попадали в провоцирующие их на это ситуации (в следующем разделе мы рассмотрим одно свидетельство, связанное с данным предположением). И как только будет оказано соответствующее социальное влияние, может сложиться ложное впечатление, что оно ведёт к преодолению механизма Лоренца, поскольку некоторые до этого мирные на вид люди действительно станут совершать насилие.

Опыт перечисленных ранее военных свидетельств показывает нам, что преимущественное большинство солдат не способно совершить насильственное нападение даже на человека, находящегося по другую сторону фронта. А вынуждение к участию в боевых действиях, то есть попытка подавить врождённые биологические паттерны, в итоге лишь приводит к психологическим травмам. Это говорит о том, что культурное влияние по крайней мере не является решающим фактором в преодолении механизма Лоренца.

Одним из возможных объяснений возникновения межгрупповых конфликтов и войн может быть то, что они являются результатом действий того самого меньшинства со слабым вариантом механизма Лоренца, а также людей, не совершающих актов насилия непосредственно, однако имеющих возможность принимать насильственные решения, исполнение которых возлагается уже на способных сделать это силовых агентов. При этом большинство солдат лишь играют роль массовки, призванной навести шум и дезориентировать врага, что позволяет немногочисленным агрессорам среди их товарищей совершить успешное нападение. Один голландский офицер в 1937 году сказал: «В каждом бою лишь немногие выполняют свою работу, остальные же присутствуют для антуража; впрочем, этот антураж необходим» (Dames, 1954). Также государствам среди прочих войск свойственно иметь элитные подразделения, в которые предположительно и могут отбираться наиболее склонные к насилию солдаты, способные выполнить даже самые жестокие и бесчеловечные приказы.

Кроме этого, есть объяснение, исходя из которого ингибитор насилия можно преодолеть через дистанцирование и перекладывание ответственности, что особенно касается войн современности. Например, в сравнении с рядовыми солдатами, сопротивление к убийству не наблюдалось среди артиллеристов, членов экипажей бомбардировщиков и военно-морского персонала; это также справедливо и в случае пулемётчиков (G. Dyer, 1985). Чем большая дистанция соблюдается между воюющими агентами, тем больше и вероятность совершения акта насилия. Это неудивительно, ведь в естественных условиях для причинения физического вреда необходимо совершить непосредственный контакт, во время чего и активируется механизма Лоренца. Темпы развития научно-технического прогресса, в результате которого и возникло современное оружие, оказались слишком быстрыми для того, чтобы ингибитор насилия успел адаптироваться к новым условиям в полной мере в ходе более медленной биологической эволюции.

Однако нельзя говорить, что на этом всё потеряно и ввиду наличия высокотехнологического вооружения сдерживание насильственности больше невозможно. Просто теперь мы переходим к необходимости выработки у человека эмпатии и способности распознавать моральные проступки в действиях, что не позволит ему инициировать даже непрямое дистанционное насилие. И этот процесс тесно связан с ингибитором насилия, о чём пойдёт наш дальнейший разговор.

Модель механизма ингибирования насилия Джеймса Блэра

Исходя из существования ингибитора внутривидового насилия у многих видов животных по теории Конрада Лоренца и Иренеуса Эйбла-Эйбесфельдта, нейробиолог Джеймс Блэр предположил, что люди обладают функционально аналогичным механизмом: механизмом ингибирования насилия (англ. Violence Inhibition Mechanism, сокр. VIM) (Blair, 1992, 1995).

VIM – когнитивный механизм, к непосредственной активации которого у человека приводят невербальные сигналы бедствия со стороны других людей, такие как грустное выражение лица или плач. Это вызывает отторжение, и чем сильнее сигнал бедствия, тем сильнее и соответствующая реакция: небольшая грусть на лице вызовет лишь частичное отторжение, а вот крики и рыдание окажут значительный эффект на агрессора и тот может вовсе прекратить любые действия по отношению к жертве. Также VIM является когнитивной предпосылкой для развития трёх аспектов морали: моральных эмоций (т. е. симпатии, вины, раскаяния и эмпатии), ингибирования насилия и способности различать проступки морального и социального (обычного) характера.

При нормальном развитии индивиды сталкиваются с тем, что сигналы бедствия со стороны других людей вызывают у них активацию VIM. Это является безусловным рефлексом на безусловный раздражитель. При этом они зачастую могут примерить на себя роль жертвы и понять её состояние. Таким образом возникает ассоциация сигнала бедствия, активировавшего VIM, с представлениями о состоянии жертвы. Эта ассоциация становится условным раздражителем для условного рефлекса, активирующего VIM. В результате индивид становится способным проявлять эмпатический отклик лишь подумав о чужом бедствии, не сталкиваясь с реальным сигналом. Так, демонстрация кадров, на которых жертвы насилия рассказывали о своём опыте, при этом не выдавая никаких сигналов бедствия, вызывала физиологический отклик у зрителей (Eisenberg et al., 1988; Eisenberg et al., 1992; Fabes, Eisenberg, & Eisenbud, 1993).

Аналогично обстоит дело и с ингибированием насилия. Ещё в детстве нормально развивающийся индивид при каждой попытке совершить действия насильственного характера будет сталкиваться с активацией VIM ввиду соответствующей реакции жертвы. Со временем к этому начнёт приводить даже сама мысль о насилии и вероятность проявления насильственного поведения индивидом будет постепенно падать.

Также активация VIM выступает медиатором в исполнении задачи различия проступков морального и социального характера. Но для этого необходимо предварительно получить повторяющийся опыт, демонстрирующий моральные проступки – действия, состоящие в причинении людям вреда. Ассоциация моральных проступков с последующими сигналами бедствия со стороны жертв в итоге приведёт к выработке у индивида условного рефлекса, активирующего VIM. В свою очередь, социальные проступки, которые не ведут к причинению кому-либо вреда, а лишь состоят в нарушении обусловленных общественных норм, не будут ассоциироваться с сигналами бедствия, а значит соответствующий опыт не приведёт к выработке условного рефлекса. Именно так индивид станет способным определять моральные проступки проводя причинный анализ действий, который будет показывать их связь с сигналами бедствия и соответствующим отторжением, вызванным активацией VIM.

Индивид без VIM может оценивать моральный проступок как плохое действие в том случае, если ему кто-то скажет, что это плохо (родители, сверстники). Но в своей оценке он будет ссылаться на слова других людей, при этом не понимая связи между моральным проступком и сигналами бедствия. Это соотносится с предположением, выдвинутыми при рассмотрении вопроса межгрупповых конфликтов и войн. Есть люди, которые не совершают насилие по той причине, что их так научили. Однако у них нет ингибитора насилия или же он слабо выражен. Изменения в личных взглядах и стремлениях, окружающей среде или попадание в провоцирующую ситуацию в случае такого человека могут привести к проявлению им насильственного поведения.

Поскольку Блэр занимается изучением психопатии и сама модель VIM была выдвинута им как попытка объяснить её возникновение ввиду нарушения работы ингибитора насилия, он поставил соответствующий эксперимент, в котором участвовали 10 психопатов и 10 непсихопатов. Им демонстрировались сцены из литературы различного характера: морального (включая эпизоды насилия) и социального (эпизоды, отражающие повседневность, в том числе и социальные проступки, например уход ученика из класса без разрешения учителя).

По результатам эксперимента было определено, что в то время, как непсихопаты различают проступки морального и социального характера, психопаты на такое не способны. Объяснение этому нельзя дать исходя из плохого обращения и насилия в детстве. Хоть и многие психопаты действительно подвергались этому, но не все из них, и не все те, кто подвергались, в итоге стали психопатами. Кроме того, проверка подвергшихся насилию детей на различие проступков морального и социального характера показала, что они способны на это (Smetana, Kelly, & Twentyman, 1984).

В подтверждение своей модели Блэр приводит множество свидетельств (Blair, 2006). Дети с предрасположенностью к психопатии и взрослые психопаты демонстрируют плохую способность к различию проступков морального и социального характера (Blair, 1997; Blair, Jones, Clark, & Smith, 1995; Blair, Sellers et al., 1995; Blair, Colledge et al., 2001; Blair, Colledge, Murray et al., 2001; Blair, Monson et al., 2001). Это же касается и детей с поведенческими расстройствами (Arsenio & Fleiss, 1996; Nucci & Herman, 1982). В дополнение, и в соответствии с VIM, взрослые психопаты демонстрируют низкий уровень осмысления ситуаций, которые могут вызывать вину, но при этом они демонстрируют нормальное осмысление счастья, печали и даже сложных социальных эмоций, таких как смущение (Blair, Jones et al., 1995; Blair, Sellers et al., 1995). Более того, что прямым образом подтверждает прогноз модели VIM, дети и взрослые с психопатией демонстрируют явные нарушения в распознавании выражений грусти и страха (Aniskiewicz, 1979; Blair et al., 2002; Blair, 1999; Blair, Colledge et al., 2001; Blair, Colledge, Murray et al., 2001; Blair, Monson et al., 2001; House & Milligan, 1976).

Конечно, Блэр делает замечание, что по ряду причин VIM не является полной моделью психопатии, поэтому в дальнейшем он переходит к модели интегрированной эмоциональной системы (IES), включающей в себя компоненты VIM (Blair, 2004, 2006). Это уже другая тема, выходящая за рамки нашего исследования по ингибированию насилия. Однако мы всё же рассмотрим некоторые последующие исследования Блэра, поскольку они могут поведать нам о нейрофизиологии эмпатии и ингибирования насилия, а также подтвердить генетическую природу соответствующих нарушений.

Нейрофизиология эмпатии, генетические факторы и дополнительные свидетельства

С нейрофизиологической точки зрения возникновение нарушения эмпатического отклика Блэр объясняет дисфункцией миндалевидного тела (амигдалы) – области мозга, играющей ключевую роль в формировании эмоций. Но психопаты не похожи на других пациентов с поражением амигдалы. Функции, за которые она отвечает, например образование ассоциаций стимулов и вознаграждений, а также определённых аспектов социального познания, лишь мягко или совсем не нарушены у лиц с психопатией. Причиной этому может быть наличие у них генетической аномалии, которая вместо того, чтобы приводить к обширной дисфункции амигдалы, действует точечно, нарушая работу отдельных нейротрансмиттеров. Конечно, пока что остаётся неясным, каких именно из них, исходя из фармакологических данных известно лишь то, что блокировка бета-адренорецепторов выборочно влияет на распознавание грустного выражения лица (Harmer, Perrett, Cowen, & Goodwin, 2001; Blair, 2006).

Генетическое влияние играет значительную роль в развитии таких областей мозга, как амигдала, хвостатое ядро (входит в полосатое тело или стриатум), вентромедиальная префронтальная кора (vmPFC), а также связей между ними (Klucken et al., 2012; Martel et al., 2012; Stein et al., 2011; Luo et al., 2017). В качестве примера можно привести то, что изменения в промоторной области гена переносчика серотонина (5-HTTLPR) связаны с изменениями в активации амигдалы, как в сторону её снижения, так и в сторону её повышения. Конечно же имеет место и влияние среды, но не было обнаружено никаких свидетельств того, что оно способно привести именно к снижению активации амигдалы.

Как показало исследование широкой выборки близнецов, генетический фактор играет основную роль в повышенной агрессивности у юношей, проявляющих черты эмоционального бесстрастия (англ. Callous and unemotional traits) (Fontaine, Rijsdijk, McCrory, & Viding, 2010). Другое исследование выборки близнецов подтвердило, что черты эмоционального бесстрастия связаны с нарушениями в распознавании эмоций других людей. В случае распознавания страха и грусти можно наблюдать значительную генетическую корреляцию. При этом было выяснено, что травмы не оказывают никакого влияния на данную взаимосвязь (Moore, Rappaport et al., 2019). По результатам 24 исследований можно предполагать, что наследственность черт эмоционального бесстрастия скорее всего находится между 36-67%. А большинство из 16 молекулярно-генетических исследований выдвигают гены серотониновой (в том числе ранее упоминаемый нами ген переносчика серотонина) и окситоциновой систем в качестве кандидатов, определяющих черты эмоционального бесстрастия. Однако текущих молекулярно-генетических свидетельств недостаточно для того, чтобы указывать на конкретный генетический механизм. Это является задачей, которую необходимо решить в будущих исследованиях (Moore, Blair et al., 2019).

В одном из нейрофизиологических исследований Блэр предлагает фреймворк для понимания поведенческих расстройств, включающий этиологические (генетические и связанные с окружающей средой), нейронные, когнитивные и поведенческие аспекты. По данному фреймворку мы получаем следующее: генетические факторы приводят к снижению активации амигдалы, что в свою очередь снижает уровень эмпатии, а это и является причиной черт эмоционального бесстрастия, антисоциального поведения и инструментальной агрессии (агрессии ради достижения определённых целей; простым примером может послужить причинение физического вреда человеку с целью его ограбления). Ещё одной причиной антисоциального поведения и инструментальной агрессии, а также недостаточной регулируемости реакции на социальные провокации и реактивной агрессии, основанной на разочаровании, являются нарушения в способности принимать решения, что в свою очередь исходит из сниженной активации полосатого тела (стриатума) и vmPFC. Здесь тоже важную роль играет генетическое влияние, но к нему добавляются перинатальные факторы, например злоупотребление матерью психоактивными веществами во время беременности. Кроме того, возникновение нарушений в одной из областей связано с нарушениями в других. Так, при сниженной активации амигдалы можно ожидать сниженную активацию полосатого тела и vmPFC. Такие же факторы среды, как травмы, влияние насилия и пренебрежение в воспитании играют свою роль лишь в повышении активации амигдалы, что приводит к большей чувствительности к угрозам. Впрочем, и здесь не обходится без генетического влияния, оно присутствует во всех рассматриваемых данным фреймворком компонентах (Blair, 2013).

Также было проведено исследование по VIM, изучающее электрофизиологические показатели распознавания выражений лица и моторного угасания (англ. motor extinction) в контексте черт агрессивности и эмоционального бесстрастия. Измерение электрической активности мозга испытуемых во время проведения тестов по реакции на лицевые стимулы показало, что черты эмоционального бесстрастия обратно связаны с амплитудой N170 по всем выражениям лица, а черты агрессивности обратно связаны с амплитудой Stop-P300 по лицевым сигналам бедствия. Амплитуды N170 и Stop-P300 могут предоставлять полезные электрофизиологические маркеры для определения проблем на этапах распознавания выражений лица и моторного угасания VIM (Fido et al., 2017).

В какой степени ингибирующий насилие механизм присущ человеку?

Рассмотрев большое множество свидетельств из различных научных источников, мы смогли подтвердить теорию Конрада Лоренца об ингибиторе внутривидового насилия (механизме Лоренца или МЛ). Вместе с этим было подтверждено и его наличие у человека. Прибегая к модели механизма ингибирования насилия (VIM) Джеймса Блэра, мы определили, что ингибитор насилия является когнитивной предпосылкой не только для сдерживания совершения непосредственных актов насилия, но и для выработки у человека моральных эмоций (т. е. симпатии, вины, раскаяния и эмпатии) и способности различать проступки морального и социального характера. Также было определено и то, что основную роль в проявлении человеком насильственного поведения играет генетический фактор.

Остаётся открытым вопрос дистанционного насилия с использованием высокотехнологического вооружения. Как мы помним, в военных свидетельствах сопротивление к убийству не наблюдалось среди артиллеристов, членов экипажей бомбардировщиков и военно-морского персонала. Также рассмотренные нами свидетельства в основном ориентировались на неспособность человека совершить убийство или причинить серьёзный физический вред другому человеку уровня не ниже побоев. Случай более слабого насилия (например способности нанести не чрезмерно сильный единичный удар) нами не рассматривался и некоторые люди, неспособные убить или сильно избить другого человека, вполне могут совершить по крайней мере такое насилие. Поэтому необходимо дать объяснение тому, в какой же степени людям присущ МЛ/VIM.

Учитывая то, что разные люди способны на проявление насильственного поведения в разной степени, МЛ/VIM стоит рассматривать как механизм, который может быть выражен разной силой, а не который характеризуется лишь своим наличием или отсутствием. Поскольку мы пока что не можем сформировать конкретную шкалу силы выраженности МЛ/VIM, будем оперировать его разделением на три варианта: слабый, средний и сильный. Слабый вариант характеризуется полной (или почти полной) неограниченностью человека в проявлении насильственного поведения, неспособностью распознавать моральные проступки, а также отсутствием или слабой выраженностью моральных эмоций. Средний вариант характеризуется неспособностью совершить непосредственный акт насилия, ведущий к причинению серьёзного физического вреда или гибели жертвы, однако он не предотвращает слабое или дистанционное насилие. Сильный вариант предотвращает любые формы непосредственного насилия, а также приводит к выработке сильного эмпатического отклика и полноценной способности распознавать моральные проступки, в результате чего даже мысль о совершении насилия будет вызывать условный рефлекс, активирующий ингибитор насилия.

Можно точно утверждать, что слабый или дисфункциональный вариант МЛ/VIM присущ лишь меньшинству людей (не более 2% от всей популяции, а в наиболее развитых обществах скорее всего и того меньше). Ввиду отсутствия сведений об ингибировании дистанционного насилия, а также способности некоторых людей совершать слабое насилие, уверенно говорить можно лишь о том, что всем остальным присущ по крайней мере средний вариант МЛ/VIM. Но определённая часть населения вполне обладает и сильным вариантом данного механизма.

Такой результат объясняется тем, что эволюционное давление на усиление ингибитора насилия у человека было недостаточным ввиду слабой врождённой вооружённости. Также человек в ходе медленной биологической эволюции не успел адаптироваться к новым условиям среды обитания, созданным в результате стремительного научно-технического прогресса. Именно поэтому и существует насильственное меньшинство, а также людям в целом скорее присущ средний, нежели сильный вариант МЛ/VIM. Впрочем, преимущественное большинство людей (не менее 98% популяции) всё равно неспособно убить другого человека или причинить ему серьёзный физический вред совершив непосредственный акт насилия. А значит насилие не является естественной и неотъемлемой частью природы человека. Способность совершить акт насилия стоит рассматривать исключительно как отклонение и патологию, а не как норму.

Подход к искоренению насилия

Несмотря на тот факт, что не более 2% людей способны на жестокое насилие, и что преимущественному большинству людей присущ по крайней мере средний вариант МЛ/VIM, этого всё ещё недостаточно для устранения насилия и его последствий из общественной жизни. Имеет место как насилие в повседневности, так и насилие на уровне межгрупповых конфликтов. И даже сами порядки общественной жизни поддерживаются за счёт силовых инструментов воздействия со стороны государственных органов власти; фактически в обществе присутствует насильственная иерархия доминирования (Волюнтарист, 2021б).

Конечно же эта проблема приводит к множеству отрицательных общественных и экономических экстерналий. А в долгосрочной перспективе, ввиду развития технологий, стремительно увеличивающих насильственный потенциал небольших групп и даже отдельных лиц, она и вовсе может перерасти в глобальную катастрофу. Все негативные последствия насилия, вместе с фактом того, что способность человека совершить акт насилия является отклонением и патологией, а не нормой и естественной частью его природы, наводят нас на необходимость борьбы с насилием таким же образом, как и с опасными заболеваниями.

Перед тем, как приступить к разработке подхода к лечению насильственности, рассмотрим эволюционный путь к усилению МЛ/VIM. Он состоит в том, чтобы все члены популяции были вооружены, то есть соблюдался баланс потенциала насилия. В таком случае те, кто способен инициировать насильственные действия по отношению к представителям своего вида, будут сталкиваться с их вооружённостью. Этот факт стоит совместить с тем, что агрессоры чаще других попадают в насильственные стычки, поскольку они сами же их провоцируют. А в случае наличия вооружённости у жертв снизится шанс агрессоров на выживание, так как в частых стычках те будут и чаще погибать. В результате слабый вариант ингибитора насилия будет постепенно искоренён из популяции и останутся лишь те её представители, которые способны использовать своё вооружение только с целью самозащиты при непосредственном нападении.

Этот подход может быть применён и к человеку, если в обществе будет достигнут баланс потенциала насилия, то есть реализована всеобщая вооружённость. Полезность такой практики можно обосновать тем, что насильники и так зачастую вооружены даже несмотря на ограничения, накладываемые законом, а вот мирные невооружённые люди перед ними беззащитны. Также они беззащитны и перед любыми формами насильственной иерархией доминирования в обществе.

Но есть сомнения, исходя из которых этот подход является недостаточно эффективным. Эволюционные процессы происходят довольно медленно и для закрепления каких-либо признаков у популяции необходимо большое количество времени. А значит, хоть и риски насилия будут снижены, они не будут искоренены полностью. Также под вопрос нередко ставится возможность поддерживать баланс потенциала насилия в течение длительного времени, реалистичность его достижения в принципе, и даже гуманность такого подхода. Всем этим проблемам можно найти приемлемое решение, однако это уже вопрос исследований другого рода. Сейчас же мы рассмотрим более соответствующий текущему исследованию подход, состоящий в лечении насильственности. Особенно он перспективен в случае развитых обществ.

Биотехнологии в данный момент стремительно развиваются. Это касается и генотерапии. Она состоит в изменении генома человека через внедрение в целевые клетки его организма необходимого генетического материала с помощью искусственного вирусного агента. Ещё с 1990-ых годов генотерапия практикуется в лечении врождённых заболеваний, особенно различных форм иммунодефицита. А в последнее время появилась генотерапия, способная редактировать геном изнутри организма, для чего достаточно лишь единоразового введения соответствующего препарата. Яркими представителями такой генотерапии можно назвать препараты Luxturna для лечения амавроза Лебера и Zolgensma для лечения спинальной мышечной атрофии. Конечно, стоимость одного укола в их случае равняется миллионам долларам, однако это лишь вопрос развития технологии и её промышленного внедрения. Современные вакцины против разных инфекционных заболеваний тоже основаны на технологии доставки генетического материала к целевым клеткам с помощью искусственного вирусного агента. Тем не менее ввиду их производства в промышленных масштабах стоимость одного укола довольно мизерная и обычно не превышает нескольких десятков долларов.

Генотерапия могла бы быть применена и в лечении насильственности, поскольку эта задача состоит в усилении генетически обусловленного МЛ/VIM. Мы выяснили, как низкий уровень эмпатии, нарушения в способности принимать решения и исходящие из этого расстройства возникают на нейрофизиологическом уровне и какие области мозга в этом задействованы. Также укажем на факт осуществимости генотерапии, нацеленной на клетки мозга (Ananthaswamy, 2003). Конечно, пока что остаётся неизвестным, как именно ингибитор насилия устроен на генетическом уровне. Но текущие нейрофизиологические и генетические свидетельства могут быть полезными для будущих исследований по определению молекулярно-генетической природы МЛ/VIM, которые необходимо провести, чтобы приступить к разработке генотерапии от насилия.

Стоит отметить ещё два факта. Во-первых, хоть и к возникновению интересующих нас расстройств приводят изменения сразу в нескольких отделах головного мозга, эти отделы связаны между собой и изменения в одном из них ведут к изменениям в других. Также была обнаружена генетическая корреляция между повышенной агрессивностью и нарушением в распознавании выражений страха и грусти. Во-вторых, механизм ингибирования насилия встречается среди широкого ряда разнообразных видов: рыб, земноводных, рептилий, птиц, млекопитающих и даже человека. Это может указывать на простоту происхождения данного механизма. Есть вероятность, что за сильный вариант МЛ/VIM может отвечать одна конкретная аллель одного определённого гена. Если это предположение будет подтверждено будущими исследованиями, то разработка генотерапии от насилия может оказаться довольно тривиальной задачей. Впрочем, даже если молекулярно-генетическое устройство ингибитора насилия является более сложным и включается в себя несколько генов, это всё ещё не делает излечение насильственности невозможным.

Взгляд на общество без насилия

Завершить данное исследование я бы хотел небольшим размышлением о том, как может быть устроено общество, искоренившее насилие с помощью генотерапии. В сравнении с текущим положением дел, в котором решающую роль в реализации мер разного рода играет силовое принуждение, в обществе без насилия на первое место выйдут несиловые методы воздействия, такие как репутационные и финансовые санкции. Насильственная преступность исчезнет как таковая, поскольку все насильники либо пройдут генотерапию от насилия добровольно, либо сделают это ввиду репутационного и финансового давления со стороны остального общества, либо она будет применена к ним при самой попытке совершить акт насилия. В последнем случае при необходимости проведения дистанционного воздействия можно использовать дротиковое оружие с соответствующим генотерапевтическим препаратом и успокоительным, останавливающим агрессора на некоторое время, пока препарат не начнёт действовать.

Это более гуманный метод борьбы с насильниками, нежели тюремное заключение или вовсе физическое устранение. Общество и так движется к гуманизации наказаний. В прошлом вполне нормальной считалась даже смертная казнь за совершение незначительных проступков. Со временем круг применения смертной казни был сведён лишь к особо отличившимся насильникам. После она и вовсе была отменена в большинстве стран. А в наиболее развитых обществах современности силовые наказания уже ограничены исключительно лишением свободы без лишения всех необходимых для ведения нормальной жизнедеятельности благ. Хорошим примером могут послужить тюрьмы Норвегии, по своему виду более напоминающие санатории. Стоит заметить, что и уровень насилия в норвежском обществе в целом очень низок.

Следующим же шагом в гуманизации наказаний является полный отказ от применения силовых мер. При искоренении насилия с помощью генотерапии это в принципе единственный возможный исход, поскольку в обществе не будет и людей, способных инициировать силовое наказание к кому-либо. Проблема насилия будет решаться соответствующим лечением. А с ненасильственными правонарушениями вполне можно справиться, прибегая к санкциям ненасильственного характера.

При этом не стоит беспокоиться о насильственных злоупотреблениях с чьей-либо стороны, например политической власти, поскольку агенты, исполняющие силовые меры, набираются из населения, представители которого в таком случае будут неспособными на совершение актов насилия. Вопрос обеспечения безопасности ненасильственного общества от внешней агрессии со стороны обществ, всё ещё не искоренивших насилие, тоже можно решить. При должном развитии биотехнологий на базе генотерапии от насилия можно было бы создать её пандемический вариант, предполагаемый к забрасыванию в тыл врага. Конечно, стоит понимать риски применения такого биологического оружия, однако его создание на самом деле должно быть нацелено не на реальное применение, а лишь на сдерживание агрессии. Это, кстати, куда более гуманный вариант средства сдерживания, нежели используемое сейчас рядом государств ядерное вооружение. И в отличие от последнего такое средство доступно для создания и содержания даже небольшим обществам.

Скорее всего в самом начале генотерапия от насилия будет применена лишь к особо агрессивным насильникам со слабым вариантом МЛ/VIM, которые составляют не более 2% от всего населения. Получив таким образом соответствующий опыт проведения генотерапии, её можно усовершенствовать для снижения рисков применения среди широких масс людей, обладающих уже средним вариантом МЛ/VIM, ввиду которого они хоть и не способны на непосредственное жестокое насилие, но могут совершить акт слабого или дистанционного насилия. Также высока вероятность появления тестов на определение врождённого варианта МЛ/VIM, поскольку те, кто обладают его сильным вариантом от природы, в данной генотерапии не нуждаются.

Что касается вопроса присутствия насильственной иерархии доминирования в обществе, её без насилия попросту не будет. Это не обязательно означает исчезновение иерархий как таковых, в том числе и самого государства. Государство и вовсе может остаться в той же форме, что и до искоренения насилия, поменяв лишь инструмент силового принуждения на несиловые методы воздействия, то есть став ненасильственным государством. При этом у людей появится свобода на ведение деятельности и создание ассоциаций со своими собственными порядками там, где ранее это было невозможно ввиду поддерживаемых с помощью угрозы насилия и непосредственных силовых мер монопольных норм. Общественные порядки в таком случае начнут приобретать более договорной, нежели политический характер.

В конце концов, поскольку МЛ/VIM в случае человека ещё и является когнитивной предпосылкой для развития моральных эмоций, вместе с искоренением самого насилия можно ожидать и улучшения в личностных качествах людей, в том числе исчезновения стремления к причинению вреда другим людям как такового. Это приведёт к небывалому ранее процветанию и решению многих общественных проблем. Искоренение насилия – достойная цель, которую необходимо поддержать каждому, кто хочет оказаться в лучшем ненасильственном обществе!

источники

Ananthaswamy, A. (2003). Undercover genes slip into the brain. New Scientist;

Aniskiewicz, A. S. (1979). Autonomic components of vicarious conditioning and psychopathy. Journal of Clinical Psychology, 35, 60–67;

Arsenio, W. F., & Fleiss, K. (1996). Typical and behaviourally disruptive children’s understanding of the emotion consequences of socio-moral events. British Journal of Developmental Psychology, 14, 173–186;

Backhaus, D. (1961). Giraffen In Zoologischen Gärten Und Freier Wildbahn;

Barker, E. D., Oliver, B. R., Viding, E., Salekin, R. T., & Maughan, B. (2010). The impact of prenatal maternal risk, fearless temperament and early parenting on adolescent callous-unemotional traits: a 14-year longitudinal investigation. J. Child Psychol. Psychiatry 52, 878–888;

Basedow, H. (1906). Anthropological Notes on the Western Coastal Tribes of the Northern Territory of South Australia. Transactions and Proceedings and Report of the Royal Society of South Australia 31, 1-62;

Baumeister, R. (1997). Evil: Inside Human Cruelty and Violence. New York: Freeman;

Blair, R. J. R. (1992/1993). The Development of Morality. Department of Psychology, University College, London;

Blair, R. J. R. (1995). A cognitive developmental approach to morality: investigating the psychopath. Cognition 57, 1-29;

Blair, R. J. R. (1997) Moral reasoning in the child with psychopathic tendencies. Personality and Individual Differences, 22, 731–739;

Blair, R. J. R. (1999). Responsiveness to distress cues in the child with psychopathic tendencies. Personality and Individual Differences, 27, 135–145;

Blair, R. J. R. (2004). The roles of orbital frontal cortex in the modulation of antisocial behavior. Brain and Cognition, 55, 198–208;

Blair, R. J. R. (2006). The emergence of psychopathy: Implications for the neuropsychological approach to developmental disorders. Cognition 101, 414-442;

Blair, R. J. R. (2013). The neurobiology of psychopathic traits in youths. Nature Reviews Neuroscience, 14(11), 786–799;

Blair, R. J. R., Colledge, E., & Mitchell, D. G. (2001). Somatic markers and response reversal: is there orbitofrontal cortex dysfunction in boys with psychopathic tendencies?. Journal of Abnormal Child Psychology 29, 499–511;

Blair, R. J. R., Colledge, E., Murray, L., & Mitchell, D. G. (2001). A selective impairment in the processing of sad and fearful expressions in children with psychopathic tendencies. Journal of Abnormal Child Psychology, 29, 491–498;

Blair, R. J. R., Jones, L., Clark, F., & Smith, M. (1995). Is the psychopath ‘‘morally insane’’?. Personality and Individual Differences 19, 741–752;

Blair, R. J. R., Jones, L., Clark, F., & Smith, M. (1997). The psychopathic individual: a lack of responsiveness to distress cues?. Psychophysiology 34, 192–198;

Blair, R. J. R., Mitchell, D. G., Richell, R. A., Kelly, S., Leonard, A., Newman, C., et al. (2002). Turning a deaf ear to fear: impaired recognition of vocal affect in psychopathic individuals. Journal of Abnormal Psychology, 111, 682–686;

Blair, R. J. R., Monson, J., & Frederickson, N. (2001). Moral reasoning and conduct problems in children with emotional and behavioural difficulties. Personality and Individual Differences, 31, 799–811;

Blair, R. J. R., Sellars, C., Strickland, I., Clark, F., Williams, A. O., Smith, M., et al. (1995). Emotion attributions in the psychopath. Personality and Individual Differences, 19, 431–437;

Collins, R. (2008). Violence: A Micro-Sociological Theory. Princeton: Princeton Univ. Press;
Dames, G.W.T. (1954). Oom Ambon van het K.N.I.L. ‘s-Gravenhage;

Dyer, G. (1985). War. New York: Crown / War: The Lethal Custom. Carroll & Graf;
Ehrenreic, B. (1997). Blood Rites: Origins and History of the Passions of War. New York: Metropolitan Books;

Eibl-Eibesfeldt, I. (1970). Ethology: The Biology of Behavior, pp. 314-325;

Eibl-Eibesfeldt, I. (1975). Krieg und Frieden aus der Sicht der Verhaltensfor­schung, pp. 111-121;

Eibl-Eibesfeldt, I. (1977). Evolution of destructive aggression. Aggr. Behav., 3, 2, pp. 127-144;

Eisenberg, N., Fabes, R.A., Bustamante, D., Mathy, R.M., Miller, P.A., & Lindholm, E. (1988). Differentiation of vicariously induced emotional reactions in children. Developmental Psychology, 24, 237-246;

Eisenberg, N., Fabes, R.A., Carlo, G., Troyer, D., Speer, A.L., Karbon, M., & Switzer, G. (1992). The relations of maternal practices and characteristics to children’s vicarious emotional responsiveness. Child Development, 63, 583-602;

Fabes, R.A., Eisenberg, N., & Eisenbud, L. (1993). Behavioral and physiological correlates of children’s reactions to others in distress. Developmental Psychology, 29, 655-663;

Fido, D., Santo, M. G. E., Bloxsom, C. A. J., Gregson, M., & Sumich, A. L. (2017). Electrophysiological study of the violence inhibition mechanism in relation to callous-unemotional and aggressive traits. Personality and Individual Differences, 118, 44–49;

Fontaine, N. M., Rijsdijk, F. V., McCrory, E. J. & Viding, E. (2010). Etiology of different developmental trajectories of callous-unemotional traits. J. Am. Acad. Child Adolesc. Psychiatry 49, 656–664;

Grossman, D. (1995/1996). On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society. Boston: Little, Brown;

Harmer, C. J., Perrett, D. I., Cowen, P. J., & Goodwin, G. M. (2001). Administration of the betaadrenoceptor blocker propranolol impairs the processing of facial expressions of sadness. Psychopharmacology (Berl), 154, 383–389;

House, T. H., & Milligan, W. L. (1976). Autonomic responses to modeled distress in prison psychopaths. Journal of Personality and Social Psychology, 34, 556–560;

Janowitz, M. (1964). The New Military: Changing Patterns of Organization. New York: Russell Sage Foundation;

Kaada, B. (1967). Brain mechanisms related to aggressive behavior, Aggression and defense: Neural mechanisms and Social patterns;

Kelman, H. C. (1973). Violence without moral restraint; reflections on the dehumanization of victims and victimizers, Journal of Social Issues, 29, 4, 25‑61;

Klucken, T. et al. (2012). The 5-HTTLPR polymorphism is associated with altered hemodynamic responses during appetitive conditioning. Hum. Brain Mapp. 34, 2549–2560;

Lorenz, K. Z. (1949). Er redete mit dem Vieh, den Vögeln und den Fischen (Кольцо царя Соломона: пер. с нем. – 1970);

Lorenz, K. Z. (1963). Das sogenannte Böse. Zur Naturgeschichte der Aggression (Агрессия так называемое «зло»: пер. с нем. – 1994);

Luo, Q., Holroyd, T., Mitchell, D., Yu, H., Cheng, X., Hodgkinson, C., Chen, G., McCaffrey, D., Goldman, D., & Blair, R. J. R. (2017). Heightened amygdala responsiveness in s-carriers of 5-HTTLPR genetic polymorphism reflects enhanced cortical rather than subcortical inputs: An MEG study. Human Brain Mapping, 38(9), 4313–4321;

Marshall, S. L. A. (1947). Men Against Fire. New York: Morrow & Co.;

Martel, G. et al. (2012). Murine GRPR and stathmin control in opposite directions both cued fear extinction andnneural activities of the amygdala and prefrontal cortex. PLoS ONE 7, e30942;

Moore, A. A., Blair, R. J. R., Hettema, J. M., & Roberson-Nay, R. (2019). The Genetic Underpinnings of Callous-Unemotional Traits: A Systematic Research Review. Neuroscience & Biobehavioral Reviews;

Moore, A. A., Rappaport, L. M., Blair, R. J. R., Pine, D. S., Leibenluft, E., Brotman, M. A., Hettema, J. M., & Roberson-Nay, R. (2019). Genetic underpinnings of callous-unemotional traits and emotion recognition in children, adolescents, and emerging adults. Journal of Child Psychology and Psychiatry;

Niehoff, D. (1999). The biology of violence. New York: Free Press;

Nucci, L. P., & Herman, S. (1982). Behavioral disordered children’s conceptions of moral, conventional, and personal issues. Journal of Abnormal Child Psychology, 10, 411–425;

Pierson, D. (1999). Natural killers – Turning the tide of battle. Military Review, May-June, pp. 60-65;

Protevi, J. (2008). Affect, agency and responsibility: The act of killing in the age of cyborgs. Phenomenol. & the Cognitive Sci., 7, 3, pp. 405-413;

Schenkel, R. (1966). Zum Problem der Territorialitat und der Markierens bei Saugern-am Beisspel der schwarzen Nashorns und des Lowens. Z. Tierpsychol. 23:593-626;

Smetana, J., Kelly, M., & Twentyman, C.T. (1984). Abused, neglected and nonmaltreated children’s conceptions of moral and social-conventional transgressions. Child Development, 55, 277-287;

Stein, J. L. et al. (2011). Discovery and replication of dopamine-related gene effects on caudate volume in young and elderly populations (N=1198) using genome-wide search. Mol. Psychiatry 16, 927–937;

Swank, R. L. & Marchand, W. E. (1946). Combat neuroses: Development of combat exhaustion. Arch. Neurol. & Psychiat., 55, 3, pp. 236-247;

Van der Dennen, J. M. G. (2008). A vindication of Eibl-Eibesfeldt’s concept of Tötungshemmungen (conspecific killing inhibitions)? Human ethology, military psychology, and the neurosciences. University of Groningen, the Netherlands;

Van Doorn, J.A.A. & Hendrix, W. J. (1985). Het Nederlands/Indonesisch conflict. Ontsporing van geweld. Dieren: De Bataafsche Leeuw;

Walther, F. R. (1958). Zum Kampf‐ und Paarungsverhalten einiger Antilopen;

Волюнтарист (2021а). Насильников не так уж много: https://telegra.ph/Nasilnikov-ne-tak-uzh-mnogo-04-30;

Волюнтарист (2021б). Государство – форма насильственной иерархии доминирования: https://telegra.ph/Gosudarstvo—forma-nasilstvennoj-ierarhii-dominirovaniya-04-06;

Дольник, В. Р. (1993). Этологические экскурсии по запретным садам гуманитариев.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s